«Мама взяла на руки грудного ребёнка. Остальные четверо были вокруг неё». Воспоминания репрессированной бельчанки

Анна Прокопьевна Мотиешина-Данилова — одна из тех, чья семья была депортирована 6 июля 1949 года. Они попали в Курганскую область. После смерти Сталина в 1953 году и официального осуждения культа личности в 1955 году депортированным разрешено было вернуться домой. Не все смогли дожить до этого момента. Сегодня около 7 тысяч граждан Молдовы имеют статус репрессированных. Анна Прокопьевна поделилась с «СП» своими воспоминаниями о тех событиях.

«Мы все спали, когда пришли военные»

— Мои родители Мотеишины Прокопий Иванович и Матрёна Александровна жили в с. Стурзовка Глодянского района. В семье было пятеро детей. Самому старшему в 1949 году было 13 лет, а самому младшему не было и года. Шестой ребёнок родился уже в Сибири.

Мне было 9 лет. Я помню, что у нас была своя земля, корова, нехитрый сельскохозяйственный инвентарь. А ещё была небольшая сельская лавка. Там отец торговал керосином, спичками и солью. У нас не было наёмных работников. Родители всё делали сами.

 В доме не было света, но была керосиновая лампа. По-видимому, она была далеко не у всех. Во всяком случае отец часто уносил её в сельсовет, где писал какие-то бумаги. У него был очень красивый почерк. Мама была недовольна, и из-за этого возникали ссоры.

6 июля 1949 года отец ушёл в сельсовет и забрал лампу. В доме было темно, когда ночью к нам пришли военные. Мы все спали: старший брат, я, две моих сестры семи и четырёх лет и совсем маленький брат. Солдаты всех разбудили, из сельсовета привели отца. Мама начала с ним ругаться, что он забрал лампу. Но это было не самое страшное.

Подъехала машина. Нам сказали срочно собираться и грузиться. Всё было очень быстро. Мама взяла на руки грудного ребёнка. Все остальные дети были вокруг неё. Нам велели грузиться в машину. Можно было взять какие-то вещи. Я не помню, что брали мы. Но времени нам дали очень мало. Что мы могли взять? В основном вещи детей.

Недалеко жила папина сестра. Она прибежала и начала плакать. Никто ничего не объяснял, почему берут, за что. Потом узнали, что в справке было написано, что отец — крупный помещик, торговец. Что хотели, то писали в этих справках.

Мы приехали в Бельцы на вокзал, и нас погрузили в товарняк. Народу было много. На вокзале шумно. Люди кричали, плакали, возмущались. Многие были из деревень. Были и наши знакомые, и друзья, и родственники. Нас посадили в вагон, и мы поехали. Никто не знал, куда мы едем. Я была маленькая и мало, что понимала. Когда поехали на машине в Бельцы, даже обрадовалась, что увижу наконец Бельцы. А то мама ездила и никогда не брала меня в город.

«Люди плакали, умирали, рожали. Всё было в одном вагоне»

— В поезде было маленькое окошко, в которое можно было только выглянуть. На дверях стояли солдаты. В вагоне были настилы в два яруса. Одни люди спали внизу, другие – наверху. Туалет был в углу. Ведро, занавешенное тряпкой. В одном помещении ели и справляли нужду. Вагон был полный людьми разного возраста. Люди плакали, умирали, рожали. Всё было в одном вагоне. На станциях мертвых выгружали.

Мы, дети, старались быть отдельно от взрослых. Раньше было не принято, чтобы все были вместе. Взрослые отдельно. Дети сидели в стороне, иногда выглядывали в окошко по очереди.

Ели то, что было. У кого-то был хлеб, у кого-то брынза. Иногда на станциях приносили какую-то еду. Помню, когда подъезжали к станциям, в репродукторах кричали, что едут добровольцы. Никто не говорил, что в поезде едут высланные люди.

 Отец был грамотный. Он записывал станции и районы. Но делал это тайно, так как не разрешали ничего писать. Ехали три недели, пока не добрались до конечного пункта. Нас привезли в Курган. Погрузили на грузовики. Люди держались кучками. Так кучками и грузили на машины. Нас привезли в Курганскую область, Косулинский район, село Кротовка. Там мы перезимовали одну зиму.

«У нас не было ни одежды, ни обуви»

— Потом нас переселили в село Рыбное. Нам дали ссуду, и родители купили деревянный домик. Долгое время мы жили в нём. Потом, чтобы расплатиться и вернуть ссуду, дом продали и купили поменьше.

Отец работал сначала пастухом в колхозе, потом охранником в доме инвалидов. Он сам был инвалид. У него не было одной руки, Он потерял руку на соломорезке, но при этом всегда работал. Мама тоже работала в колхозе, когда вызывали. Старшие дети сидели с младшими. Все помогали друг другу и так выживали. На зиму заготавливали дрова. Ходили в лес, собирали валежник, привозили на телегах. Жизнь была непростой.

 В Молдавии я закончила первый класс молдавской школы. В Кротовке школы не было, и мы не учились. В Рыбном пошли в первый класс вместе с младшей сестрой. Там мы закончили шесть классов.

У нас не было ни одежды, ни обуви. Ходили в кирзовых и резиновых сапогах, в фуфайках. Что-то перешивали. Что-то давали соседи от своих детей, которые выросли. Нарядов не было никаких.  Дети росли в основном на тёплой печке. Там сидели без одежды.

 Питались в основном рыбой. Село Рыбное стояло вдоль озера. Все постоянно ловили рыбу. Сушили её на зиму. Варили из неё супы. Выращивали картошку, пекли в печи хлеб. Изредка привозили сахар, но его было мало и давали всем понемножку. У нас была корова, и молоко мы замораживали в мисочках и держали на улице. Это на тот случай, когда корова ждала телёнка и не давала молока. Если был теленок, то могли осенью зарезать, и на улице морозили и ели потихоньку всё холодное время года. Холодильников тогда не было. Были лампы, но не было керосина. Поэтому, когда затапливали печку, вытаскивали лучину, и от неё шёл свет.

«В Рыбном из Молдавии было около 20 семей» 

— Дома в селе были деревянными и очень тёмными. Когда приехали молдаване, начали мазать их глиной, балигой (коровьим навозом. — «СП»). Местные говорили: «Цыгане мажут стены г...ном». У наших дома были красивыми, белыми, такие, как привыкли делать в Молдавии.

В Рыбном из Молдавии было около 20 семей. Все жили очень дружно. Собирались, ходили друг к другу в гости. Старались держаться вместе. Поддерживали друг друга. Встречались на праздники, делали свои традиционные блюда. Нельзя было жечь никаких костров, огней. Все дома были деревянные, и вокруг лес. Люди это соблюдали.

Местные жители относились к нам хорошо. В селе жило много национальностей: русские, татары, казахи, молдаване. Приглашали в гости, на кумыс. Жили тяжело, но дружно, не так, как сейчас.

Когда мы приехали, у нас не было ничего. Местные нам помогали: принесли посуду, другой скарб. Потом уже мы приобрели хозяйство. Купили тёлочку. Куры жили в доме вместе с нами, потому что на улице было очень холодно. Постепенно материально жить стало легче.

Мы постоянно отмечались в сельсовете и не имели права покидать село. Местные жители могли продолжить учёбу. Многие ехали в город, поступали в ремесленные училища, техникумы. Мы знали, что нам этого нельзя.

 «Нас здесь никто не ждал»

— Когда нас реабилитировали и разрешили выезжать, то мои родители очень захотели вернуться. Наша семья и ещё три семьи из Стурзовки выехали практически сразу. Удалось продать только скот. Дом вместе со скарбом остался просто так. Местным жителям он был не нужен, а никто чужой по своей воле туда не приезжал.

Некоторые из тех, с кем мы приехали, остались: создали семьи, работали или поступили учиться.

Когда приехали домой, то односельчане нас встретили очень хорошо. Старались помочь, кто чем мог. Ложки, вилки, тарелки, кулёк кукурузной муки, бутылка масла, кусок брынзы — так поддерживали первое время. Мы понимали, что нужно работать, зарабатывать и снова налаживать быт.

Но власти не разрешили нам жить на территории Молдовы, потому что мы — враги народа. Нас здесь никто не ждал. Жить было негде. Приняла мамина сестра. Мы полгода пожили в её доме. Потом решили переехать в Бельцы. Нас не хотели прописывать.

Отец хорошо разбирался в технике и устроился механиком в подсобное хозяйство бельцкого горторга на ул. Доватора. Очень хорошие воспоминания остались о директоре, бывшем военном Сергее Фёдоровиче Будиловском. Помню, что его возили на бричке, и он постоянно ходил в военной форме с медалями. Он очень нам помог. Отец рассказал ему нашу историю, сказал, что не может привести семью, потому что никто не прописывает, и у нас нет жилья. Сергей Фёдорович на свой страх и риск дал нам комнату в общежитии и прописал отца.

Меня тоже взяли на работу. Мне было 16 лет, и нужно было зарабатывать деньги, чтобы прокормиться и одеваться. Я ходила на прополку.

В шестидесятом году я перешла работать на стекольный завод. А затем устроилась на завод электроосветительных приборов. Там проработала до пенсии. Брат и сестра тоже начали работать в подсобном хозяйстве. Все вместе мы насобирали денег и купили дом за 600 рублей по улице Доватора, 58.

«Нам многое не разрешалось только потому, что мы были высланы»

— В 1968 году было наводнение, и наш дом снесло (улица Доватора находится в пойме р. Реут, р-н гребного канала. — «СП»). Мы потеряли всё. Успели только вывезти корову и мешок муки. Снова нужно было всё начинать сначала.

Так как у родителей на этот дом был план, и он не был самовольным строением, то отцу дали квартиру по ул. Киевской,126. К тому времени родители остались с тремя детьми. У остальных были уже свои семьи. В этом доме родители жили всю оставшуюся жизнь. Отец умер в 78 лет, а мать — в 82.

Уже спустя много лет нас перестали называть врагами народа. С 90-х годов стали более открыто говорить о депортированных. До этого родители строго настрого запрещали нам рассказывать, что мы были высланы. Но об этом и так знали те, от кого зависела наша жизнь.

Нам многое не разрешалось только потому, что мы были высланы. Не было доверия, не брали на хорошую работу. Мой брат трижды поступал в институт в Кишинёве. Закончил школу на отлично, работал на заводе, имел направление от горкома комсомола, но его так и не приняли. Последний раз сказали: «Ты не проходной, потому что был репрессирован». Нас прессовали, не давали забыть, откуда мы вернулись.

Я всю жизнь проработала на одном заводе электроосветительной аппаратуры. Оттуда ушла на пенсию. На завод я не обижаюсь. Там я получила квартиру и даже медаль. Сегодня я живу с сыном, второй живёт в России.

Нелли Ланская

Справка-Пояснение
Советская депортация Бессарабии и Северной Буковины, также известна под названием Операция «Юг» — массовая депортация, проведённая Министерством государственной безопасности СССР в Молдавии.
Сама операция началась в 2 часа ночи 6 июля и закончилась в 8 часов вечера 7 июля 1949 года. Её реализацию обеспечили 4496 человек оперативного состава (из них 90 % были прикомандированы из других республик СССР), а также 13 774 солдат и офицеров войск МГБ и 24 705 человек партийного актива.
МГБ Молдавской ССР оформило дела на выселение 12 860 семей. Однако 1567 семей смогли избежать депортации. Многие из них спаслись бегством, некоторые уже состояли в колхозах, либо имели документы о службе членов семей в Советской Армии. Кроме того, выселению не были подвержены семьи, не имеющие трудоспособных членов.
В итоге на 30 эшелонах (1573 вагонов) из Молдавии были выселены 11 293 семьи, или 35 050 человек, в том числе 9745 мужчин, 13 924 женщины и 11 381 ребёнок до 15 лет. Большинство депортированных было размещено в Казахстане (9954 человека), в Омской (6085 человек) и Новосибирской (5787 человек) областях, в Красноярском крае (470 человек), в Коми АССР (352 человека).
Википедия