Где рождается мед: один день на пасеке Тудора Лупу в Единецком районе

В коммуне Блештень Единецкого района, за селом, среди холмов, стоит небольшая пасека семьи Лупу. Здесь пчеловод Тудор Лупу (в селе его зовут Фёдором) показывает, как живет пчелиная семья: где искать матку, почему пчелы роятся и уходят из улья, как их спасают от болезней, зачем им поилки и почему мед нельзя просто «взять», пока он не созрел. Этот репортаж — о профессии, в которой нет выходных, о сельском труде, который редко получает достаточную поддержку, и о человеке, который много лет живет рядом с пчелами так близко, что научился слышать их тревогу, силу и порядок.

Сначала — село. Аккуратная весенняя картинка: тюльпаны возле примарии, флаг над светлым зданием, чистые ступени, окна, в которых отражается небо. Примария коммуны Блештень Единецкого района ранней весной.

Потом машина выезжает дальше, за село, и открытка заканчивается. Начинается другая Молдова — холмы, поля, проселочная дорога, старые строения, бывшая конюшня, трава, которая уже успела подняться после зимы, и облака, тяжелые, низкие, большие, будто они тоже пришли посмотреть на сельскую пасеку.

Мы ехали на молдавскую пасеку, а приехали в райское место 

Пасека открывается не сразу.

Сначала — дорога. Потом — поворот. Потом — белый домик среди деревьев. А уже за ним, в высокой траве, стоят ульи: голубые, желтые, розовые, зеленые, старые, рабочие, живые.

На пасеке Тудора (Федора) Лупу

Эта локация не выглядит как производство. Скорее как маленький город, спрятанный за домом. У каждого домика свой вход, своя крыша, своя краска, свой номер, своя история. В каждом — семья.

Здесь нет ощущения фермы или бизнеса. Здесь чисто, тихо и тревожно красиво. Вокруг зелень, старые деревья, весенняя сырость, камни под ногами, бывшая конюшня неподалеку. А внутри этого почти пасторального пейзажа — десятки пчелиных семей, каждая со своим порядком, своей маткой, своим характером и своим звуком.

Тудор говорит о них не как о насекомых. Он говорит о них как о живом народе.

Одну семью надо усилить. Другая может роиться. Третья два года подряд почти не дает меда — и тогда пасечник уже думает, есть ли смысл держать ее дальше. У пчел, как у людей, бывают сильные семьи и слабые, трудолюбивые и ленивые, спокойные и злые. Только у пчелы, как скажет потом Фёдор, нет выходного.

И чем дольше я буду стоять среди ульев, тем яснее станет: у пасечника его тоже нет.

Белый домик и город ульев

Белый домик стоит рядом с пасекой, как сторожка на границе двух миров. Один мир — человеческий: дорога, двор, стол, скатерть, разговоры о болезнях, политике, ценах, воспоминания о родителях. Другой — пчелиный гул и рой, где: матка, расплод, трутни, леток, воск, пыльца, нектар, запах семьи, тревожный или веселый зуммер.

Снаружи домик простой. Внутри он похож на мастерскую, склад, лабораторию и архив одновременно.

Под потолком висят рамки — десятки, может быть, сотни деревянных прямоугольников, потемневших от времени, воска, прополиса и сезонов. Они висят рядами, как страницы большой книги, которую нельзя прочитать без опыта.

Рамка — это такой деревянный каркас, на котором пчелы отстраивают восковые соты. Они служат основой для хранения мёда, перги и выращивания расплода, обеспечивая пчеловоду возможность осматривать семью и извлекать мёд без разрушения гнезда.

Рамки служат основой для хранения мёда, перги и выращивания расплода.

Под узким окошком стоит медогонка — металлическая, круглая, с ручкой сверху и кассетами внутри.

На крючках висят пчеловодные шляпы и сетки, рядом полотенца, мешки, куски сухого дерева для дымаря. Где-то лежат перчатки. Где-то — рамки, вощина, инструменты.

В домике пасечника

Мед, если смотреть только на банку, кажется простым. Янтарная масса — сладость, подарок, лекарство, а еще рынок и цена. Но здесь, в домике, видно, что до банки у меда длинный путь. Через цветок, через пчелиный труд, через соты, через ферменты, через воск, через руки пасечника, через дымарь, нож, медогонку, сито, время.

Тудор берет рамку и держит ее так, как другие держат книгу. На свету вощина становится янтарной, почти прозрачной. В сотах — строгая геометрия: маленькие шестиугольные комнаты, из которых пчелы строят свою жизнь.

Основа для строительства — вощина. На рамку натягивают проволоку и крепят её: тонкий лист воска с выдавленными шестиугольниками. Пчелы используют её как фундамент для «отстройки» глубоких ячеек.

Вощина — тонкий лист воска с выдавленными шестиугольниками. Пчелы используют её как фундамент для «отстройки» глубоких ячеек.

— Если мед не созрел, он начнет бродить, — объясняет Тудор. — А если пчела его запечатала воском, он может стоять и год, и десять, и пятьдесят.

Я смотрю на эту рамку и впервые понимаю, что мед — это не просто сладость. Это законсервированное лето. Работа тысяч крыльев. И очень точная технология, которую человек не придумал, а только научился не портить.

Пасечник как мастер на все руки

Пчеловодство со стороны кажется красивым ремеслом: белый костюм, дымарь, золотые соты, баночки меда, цветущая акация. Но Тудор быстро снимает эту сладкую пленку.

Пасечник должен быть не только человеком, который любит мед. Он должен быть плотником, биологом, ветеринаром, наблюдателем, охранником, грузчиком, экономистом, метеорологом и немного философом.

Улей — это только снаружи деревянный ящик. Внутри — живой организм. А вокруг него — постоянные расходы и работа.

Семья пчелиная стоит денег. Улей стоит денег. Рамки стоят денег. Вощина стоит денег. Обработка от болезней стоит денег. Ремонт стоит денег. И даже если пасечник умеет делать ульи сам, ему нужны доски, инструменты, время, силы. Если не умеет — покупает готовые.

Тудор считает быстро, без жалобы, как человек, который давно знает цену каждой доске и каждой рамке: семья на 10 рамок, улей, вощина, воск, переработка. Еще до первого килограмма меда пасека уже требует вложений.

На этой пасеке ульи сработаны пасечником лично

Но даже это — только начало.

Пасека не терпит случайных людей. Сюда нельзя прийти только ради гранта, ради модного сельского бизнеса или ради красивых баночек на ярмарке. Пчелы быстро проверяют человека: на терпение, аккуратность, страх, трудоспособность, любовь к живому. Те, кто приходит только за прибылью, быстро уходят.

— Надо любить, — говорит Тудор. — Надо влюбиться. Пчела чистая, трудолюбивая. Если заразишься от пчелы, сам станешь трудолюбивым.

Он произносит это без пафоса. Как простую профессиональную правду.

Пасека держится не на романтике. Романтика здесь появляется потом — когда человек уже принял тяжесть, укусы, дым, расходы, зависимость от погоды и необходимость каждый день проверять, что происходит в семьях.

Пасечник Тудор Лупу

Перед ульем

Перед выходом на пасеку Тудор меняется.

В домике он еще просто хозяин: показывает рамки, медогонку, вощину, объясняет, где что лежит. Но когда берет белые перчатки, дымарь и маркер для матки, становится видно: сейчас начнется работа, где случайных движений быть не должно.

Он закладывает в дымарь старое трухлявое дерево. Не любое — такое, которое дает мягкий дым и не обжигает пчел. Потом подносит горелку. Внутри черного металлического цилиндра вспыхивает огонь, дерево краснеет, потом темнеет, и вверх идет первый дым.

Для розжига дымаря используется ствол очень трухлявой ивы. 

Для меня это выглядит почти как подготовка к опасному ритуалу.

Для Тудора — обычное начало рабочего дня.

Он надевает сетку. Лицо сразу оказывается отделено от мира тонкой черной тканью. За этой тканью — человек который хорошо понимает пчел, и именно по этой причине уже не принадлежит себе полностью. Он почти готов идти на их территорию.

Перед выходом на пасеку Федор становится очень серьезным. Теперь с ним не пошутишь...

— Когда холодно или ветер, они могут быть злые, — предупреждает он.

Пчелы не любят, когда их тревожат в прохладную погоду. В семье есть расплод, маленькие пчелиные «дети», и если открыть улей не вовремя, можно его остудить. Пчеловод должен думать не только о себе и своем страхе. Он должен думать о температуре внутри семьи.

Я тоже надеваю костюм. Стою у стены домика и улыбаюсь так, будто мне не страшно. На самом деле страшно. Очень... Одно дело — слушать про пчелиную семью, и совсем другое — подойти к ящику, внутри которого гудит живая масса.

Защитный костюм похож на скафандр. В нем, конечно, можно и улыбаться. Но страх все равно остается внутри.

Тудор идет к ульям спокойно. В одной руке дымарь, в другой инструменты. Ульи стоят в траве. Пчелы летают, садятся на прилетные доски, исчезают в узких щелях, снова вылетают. Это постоянное движение у входа похоже на вокзал, где никто не теряет времени.

Поначалу, пока мы не трогали улей, пчелы трудились и совсем не беспокоились

Открытая семья

Улей открывается не резко.

Сначала крышка. Потом теплая подушка и обрезок одеяла, которыми семья была укрыта от холода. Потом дым — коротко, осторожно, в щели между рамками.

Тудор открывает улей.

И только после этого Тудор вынимает первую рамку. На ней движется целый народ.

Матка отмечена маркером. Так ее легче найти. Она больше рабочей пчелы, но в густом движении семьи неопытный глаз теряется сразу.

— Обычно матка там, где есть расплод одного, двух, трех дней, — объясняет Фёдор.

На пасеке Тудора Лупу в селе Блештены Единецкого района

Пчелы идут друг по другу, исчезают в ячейках, выходят наружу, собираются темными пятнами, оставляя открытыми золотые участки сот. Я вижу не «насекомых», а порядок. У каждой здесь есть работа. Одни приносят пыльцу. Другие кормят расплод. Третьи стоят у летка. Четвертые принимают нектар. Где-то среди них — матка, без которой, как скажет Тудор, «нет жизни в улье».

Тудор мне указывает на матку. Я смотрю и не вижу отличий... Все пчелы для меня "на одно лицо"

Он держит рамку спокойно, почти нежно. А я смотрю и понимаю, что в этой руке сейчас не просто дерево с сотами. В этой руке — семья.

Для меня рамка — живая масса.

Для него — диагноз.

Фёдор смотрит не только на пчел. Он смотрит на состояние семьи. Где матка? Есть ли молодой расплод? Сколько трутневого расплода? Как пчелы сидят на рамке? Какой у них звук? Хватает ли им места? Не готовятся ли они роиться? Не стара ли матка?

Тудор Лупу на пасеке

Тудор показывает ячейки, где лежат яйца. Рассказывает, как в первые дни меняется их положение: сначала вертикально, потом под наклоном, потом горизонтально. Потом появляется личинка. Ее кормят. Если семья решает вывести новую матку, пчелы строят специальную маточную ячейку — маточник, “ботку”, как он говорит, — и кормят личинку маточным молочком. Из этого через 16 дней выйдет новая королева: молодая, сильная, энергичная.

Старая матка — не только возраст. Это риск для семьи. Если она начинает откладывать слишком много трутневых яиц, пчелы чувствуют: качество уже не то. Рабочие пчелы не считают это «семейной драмой». Они делают то, что нужно для выживания.

В улье нет сентиментальности. Есть порядок.

Трутень, матка и человеческие аналогии

Тудор говорит о пчелиной семье так, что становится ясно: улей похож не на человеческий дом, а на единый организм, где каждая пчела живет не сама по себе, а внутри общего порядка.

Вот матка — Тудор называет ее региной, королевой. Она действительно крупнее других пчел, но неопытному глазу найти ее на рамке почти невозможно: вокруг движутся сотни рабочих пчел, все мерцает, гудит, меняется местами. Поэтому матку маркируют — ставят на нее маленькую цветную метку, чтобы пасечник мог быстрее увидеть, жива ли она, где находится, как работает семья.

Матка — единственная полноценная самка в улье. Ее главная работа — откладывать яйца. День за днем, ячейка за ячейкой. Но она важна не только этим. Она выделяет особые вещества — феромоны, по которым семья чувствует: матка есть, порядок сохранен, улей остается единым организмом.

Вот рабочие пчелы.

Именно они — основа семьи. Почти весь улей, вся его сила, вся его дисциплина, вся работа держатся на них. Биологически это самки, но недоразвитые в половом отношении. Они не откладывают яйца, как матка. Их жизнь устроена иначе: коротко, плотно, по возрасту и по обязанностям.

Сначала молодая пчела работает внутри улья. Только что выйдя из ячейки, она чистит соты — освобождает и готовит ячейки, чтобы матка могла снова отложить туда яйца. Потом становится кормилицей: кормит личинок, ухаживает за расплодом, передает пищу матке. Позже у нее начинают работать восковые железы, и она становится строительницей — тянет соты, ремонтирует их, запечатывает ячейки с созревшим медом.

Еще позже часть пчел дежурит у летка. Они охраняют вход, различают своих и чужих по запаху. Тудор объясняет: если пчела прилетела пустая, ее могут не пустить. А если возвращается с грузом — с пыльцой или нектаром, — семья принимает ее. Другие пчелы вентилируют улей: машут крыльями, выгоняют лишнюю влагу, помогают довести нектар до состояния меда.

И только потом пчела становится полевой — вылетает наружу за нектаром, пыльцой, водой, прополисом. Это последняя и самая опасная часть ее жизни. Она уже не сидит в защищенном тепле улья. Она летит в поле, к цветам, к деревьям, к воде, под ветер, дождь, птиц, холод, человеческие обработки полей.

Летняя рабочая пчела живет недолго — часто около месяца с небольшим. Она буквально срабатывается. Зимняя пчела может прожить гораздо дольше, потому что ее задача другая: пережить холодный сезон вместе с семьей и сохранить тепло до весны.

А мужские особи у пчел — трутни. Их главная задача — оплодотворить молодую матку. А еще весной, когда их много, они помогают держать тепло у расплода. В общем гуле улья их слышно иначе — ниже, тяжелее, басовитее.

Но трутень не приносит нектар, не строит соты, не кормит личинок, не охраняет леток. Он ест. И ест много.

Тудор говорит об этом с усмешкой, но для улья это не шутка. Пока трутни нужны семье, их терпят. Когда сезон идет к концу и семья готовится к зимовке, пчелы начинают экономить. Если матка хорошая, а улей должен сохранить корм, рабочих и тепло, трутней выгоняют. Они больше не должны расходовать мед.

— Пчела экономная, — говорит Фёдор.

Экономная, трудолюбивая, чистая, жесткая. Она не терпит лишнего, потому что лишнее может стоить семье зимы.

Пчелиные семьи он сравнивает с человеческими. Есть сильные и слабые. Есть работящие и ленивые. Есть такие, что дают мед, а есть такие, от которых в этом году ничего не получишь, но их надо поддержать, чтобы на следующий год они окрепли. Бывает, семья разделилась — как люди делят дом и имущество. У пчел это называется роение.

В этих сравнениях нет умиления. Наоборот, они делают пчел понятней. Потому что их мир оказывается не игрушечным, не «сладким», не декоративным, а сложным и взрослым.

Роение: когда семья уходит

Самая драматичная потеря для пасечника — не только плохой медосбор... Пчелы могут просто уйти.

Если семье становится тесно, если пчеловод вовремя не поставил рамки или корпус, если внутри накопилась сила и нет места для развития, начинается роение. Старая матка поднимает часть семьи и выходит из улья.

Первый рой, говорит Тудор, может сесть где-то невысоко — на нижней ветке дерева. Его еще можно снять, вернуть, поселить в новый улей. Второй сядет выше. Случается и так, что рой может уйти на самую верхушку, туда, куда уже не доберешься.

То есть пасечник должен не только реагировать. Он должен предугадывать.

Он должен увидеть момент до того, как семья приняла решение за него.

Пчелы заранее ищут новое место. Разведчицы летают, возвращаются, сообщают остальным. Тудор говорит, что они сначала танцуют, при этом двигаются восьмеркой, по знаку «бесконечности». Потом движение роя изменяется, будто показывают направление и расстояние. Для кабинетного ученого это поведение медоносной пчелы, сложная система коммуникации. Для Тудора — часть повседневной практики.

Он знает: если семья уже вошла в роевое состояние, работа становится другой. Надо успеть. Надо снять рой. Надо понять, куда его посадить. Надо не потерять матку. Надо не дать пасеке развалиться на глазах.

Снаружи ульи выглядят неподвижно.

Внутри все время кто-то рождается, подрастает, и даже решает, оставаться или уходить.

Вода, в которой нельзя утонуть

У Тудора даже вода для пчел устроена не просто так.

В стороне от ульев стоит бочка с краником. Рядом — старая доска с выпиленной дорожкой. По ней вода стекает тонкой струйкой. Пчелы садятся на доску по краям, пьют осторожно, держась лапками за дерево.

Поилка для пчел на пасеке

Если воды будет много, пчелы могут утонуть.

Я смотрю на эту простую конструкцию — бочка, кран, старая доска, желобок — и понимаю, что это, возможно, одна из самых точных деталей всей пасеки. Не большая теория, не пафосная фраза о любви к природе, а практическая забота: как сделать так, чтобы маленькое существо напилось и не погибло.

В этом вся пасека.

Здесь забота выражается не большими словами, а маленькими приспособлениями.

Тудор показывает поилку так же серьезно, как матку или рамку. Потому что для пчелиной семьи вода — не мелочь. Пчелы приносят ее, используют в улье, регулируют температуру, кормят расплод. Есть пчелы, — поясняет Тудор, — которые занимаются именно водой. А старая пчела может прилететь к поилке и там же закончить жизнь.

В тазу и рядом с поилкой, возле воды лежат мертвые пчелы.

Тудор говорит об этом спокойно. На пасеке смерть не спрятана. Она рядом с жизнью, как в любом настоящем хозяйстве.

Болезни, химия и чистый мед

У пчеловодства есть красивая сторона: мед на белой скатерти, мята на крышке, солнечные соты, запах воска.

Но есть и другая — та, которую Тудор показывает без романтики.

Семья может ослабеть. Матка может состариться. В улье может стать тесно, и тогда пчелы начнут роиться. В пчелу может впиться варроа — клещ, который высасывает из нее силу. Мед можно испортить неправильной обработкой. Рамки надо ставить вовремя. Воду надо дать так, чтобы пчела не утонула.

Варроа Тудор описывает почти с физическим отвращением. Маленький клещ садится на пчелу, впивается, высасывает лимфу. Пчела слабеет. Она уже не может нормально летать, не может работать, не может быть частью общей силы семьи.

Лечить надо.

Но лечить надо так, чтобы не испортить мед.

Пасечник постоянно стоит между двумя рисками. Если не обработать пчел — семья может ослабнуть или погибнуть. Если обработать неправильно, опасные остатки могут попасть в продукт. Тогда мед перестает быть чистым. Сертификат качества может не подтвердить безопасность, и все труды окажутся под вопросом.

Тудор говорит об этом как о профессиональной ответственности. Мед для него не просто товар. Мед нельзя «замаскировать» красивой банкой. Если он испорчен, он не годится.

В этой точке пчеловодство становится почти медициной. Пасечник должен лечить, но не загрязнять. Защищать пчелу, но не предавать доверие человека, который потом даст этот мед ребенку, больному, старому, себе утром с чаем.

Мед надо дождаться

А еще мед нельзя просто взять, когда захотелось.

Его надо дождаться.

Тудор объясняет: пчела приносит нектар в зобике. В улье другие пчелы принимают его, добавляют ферменты, перерабатывают. Нектар становится медом не сразу. Он должен созреть. Лишняя влага должна уйти. И только когда мед готов, пчела закрывает ячейки тонкой восковой крышечкой.

Запечатала — значит, можно брать.

Не запечатала — значит, еще рано.

Если поспешить, сырой мед начнет бродить, скиснет. Тогда пасечник сам испортит то, что пчелы еще не закончили.

Для меня это звучит почти как урок труда и жизни одновременно: не все, что уже выглядит готовым, действительно готово. Иногда надо ждать, пока работа дозреет и сама закроется восковой печатью.

На рамке перед нами есть разные участки: где-то открытые ячейки, где-то расплод, где-то плотные желтые комочки пыльцы, где-то блестит жидкий мед. Фёдор показывает пальцем, объясняет, различает. Там, где я вижу красоту, он видит состояние процесса.

Рамка с пчелками.

Пасечник не берет мед у пчелы силой.

Пасечник ждет момента, когда можно взять лишнее и оставить семье достаточно для жизни.

Зима, и как семье выжить

Осенью начинается другая математика.

На зиму пасечник пчелам оставляет мед. Фёдор говорит: семь-восемь килограммов, иногда больше — в зависимости от силы семьи, погоды, условий. Остальное можно откачать. Но если вдруг зима — как в этом году, долгая и холодная, он должен подкормить пчел сиропом: сахар и вода один к одному.

Вода кипяченая. Сахар растворяется. Сироп заливают в кормушки.

Звучит просто. Но за этим стоит вопрос баланса: сколько можно взять у семьи и сколько надо вернуть, чтобы она пережила зиму.

Пчелы зимой не спят в человеческом смысле. Они входят в пассивный период, собираются в клуб, держат тепло, расходуют корм. Пчела летнего сезона живет недолго, но та, что уходит в зиму, должна дожить до весны. Весной матка снова начнет откладывать яйца, появится молодая пчела, и старая уйдет.

Каждый сезон пасека проходит через смерть и обновление.

Тудор говорит об этом буднично, но в его будничности есть то, что невозможно имитировать. Это язык человека, который видел много зим.

Пятьдесят семей — это не пятьдесят ящиков

50 семей — это не 50 ящиков, это — 50 живых организмов.

У каждой семьи свой возраст матки, своя сила, свой запас корма, свой характер, свое настроение, свои проблемы. Одну надо расширить. Другую — подкормить. Третью — проверить на матку. Четвертую — не трогать сегодня, потому что холодно. Пятую — записать в журнал, чтобы через 10 дней вернуться.

Тудор говорит: за день можно нормально пройти 10, 15, максимум 20 семей. Пройти все 50 — это уже сверхчеловечески. Не в силах.

Поэтому нужен журнал.

Если у тебя 10 ульев, можно еще держать в голове. Если 50 — память уже не удержит. Надо записывать: когда открывал, что увидел, где проблема, где матка, где надо поставить рамку, где слабая семья, где есть риск роения.

И это снова ломает красивую внешнюю картинку. Пасека — не просто зелень и мед. Это учет, план, повторные проверки, физический труд, внимательность, ответственность.

На пасеке нельзя сказать: «Я забыл».

Пчелиная семья не обязана ждать, пока человек вспомнит.

Когда помогает не государство, а сосед

Если слушать Тудора долго, становится ясно: пасека стоит не только на биологии, но и на экономике.

И эта экономика жесткая.

Маленькая пасека оказывается слишком большой, чтобы быть просто хобби, и слишком маленькой, чтобы получить серьезную поддержку. Тудор вспоминает, как обращался за помощью: просил хоть небольшую поддержку, потому что хозяйство есть, семей около 50, работать надо. Но помощь, по его словам, выделяется тем, у кого 100 семей и больше.

Вот и выходит, что он уже не просто любитель. Но еще не крупный игрок. Для рынка он мал. Для бюрократии недостаточно велик. Для пасеки — обязан каждый день.

Тудор вспоминает проекты, семинары, центры переработки меда, деньги, которые где-то выделялись, надежды, что на севере Молдовы появится место, где можно будет сдавать мед нормально, не отдавая его посредникам за мизерную (порядка 50 леев за килограмм) цену. Но надежды не всегда оправдываются.

Малый производитель часто остается один на один с рынком.

И тогда мед продается не через систему, а через доверие. Продают его в местном магазине. В селе. Тем, кто знает пасечника и верит ему. Тем, кто приходит сам. Тем, кто понимает, что в банке не просто сладость, а труд.

Цена меда и цена труда

Баночка меда на столе выглядит как подарок.

Но за пределами этого двора мед быстро становится товаром.

Журналисту от пасечника подарок — мед

И там уже другая логика: закупочная цена, документы, посредники, экспорт, сертификаты, оптовики. Малый пасечник часто не может диктовать цену. Он может только выбирать: продать дешево оптом или понемногу отдавать тем, кто знает его лично.

Тудор говорит, что сдавать оптом часто нет смысла. Закупщик дает низкую цену, потом оформляет документы и продает дальше — в Италию, Германию, Францию. Там мед уже стоит совсем других денег. Но в начале цепочки, там, где пчела, улей, спина, дымарь и бессонные ночи пасечника, цена оказывается самой слабой.

Это очень молдавская история.

Не только о меде.

О молоке тоже. О коровах. О фруктах. О земле. О людях, чей труд слишком часто стоит дешевле, чем он должен стоить.

За столом разговор уходит к сельскому хозяйству. Вспоминаем, что раньше почти в каждом сельском дворе были коровы, свиньи, хозяйство. Что были колхозы, совхозы, техника, фермы, стада. Что теперь коров мало, молоко натуральное ищут по селам, люди из города едут к тем, кто еще держит животных. Что труд остался, а система, которая могла бы его уважать и поддерживать попросту исчезла.

Пасека Тудора в этой картине — не музей и не декорация. Она живая, но именно поэтому особенно уязвимая.

Погода, акация и Бог

В пчеловодстве нельзя обещать урожай.

Даже если пасечник все сделал правильно.

Даже если семьи сильные.

Даже если рамки стоят вовремя.

Даже если пчелы здоровы.

Акация цветет недолго — примерно неделю. Если из этих 7 дней в течение 3-4 идут дожди, если холод бьет по цвету, если ветер, если погода не дала пчеле лететь, меда акации может не быть совсем. Не потому что пасечник ленился. Не потому что семья плохая. Просто окно цветения закрылось.

Подсолнечник цветет дольше — несколько недель. С ним другая история. Рапсовый мед быстро кристаллизуется. Акациевый долго остается жидким. Липовый мед тоже пчелам — в основном из-за погоды — удается собрать редко, а он-то и считается особенно лечебным. Монофлорный мед можно получить только там, где есть большие массивы одного растения или если пасечник кочует с ульями, ловя цветение в разных местах.

Большие пасеки могут перевозить ульи: сегодня здесь много цвета, потом в другом районе, потом еще дальше. Так собирают больше монофлорного меда. Для этого нужны транспорт, люди, сила, организация.

У Тудора пасека стационарная. Она привязана к месту — к этим холмам, деревьям. К этой дороге. К этой погоде.

— Многое зависит от пасечника, — говорит он. — Но многое и от Бога.

И в этой фразе нет беспомощности. Скорее профессиональная трезвость человека, который слишком долго работает с природой, чтобы верить в полный контроль.

Пчелиный воздух и прополис

Я заметила — когда Тудор открывает улей, оттуда поднимается запах.

Это не просто «пахнет медом». Пахнет воском, прополисом, деревом, теплом, травой, дымом, чем-то живым и густым. Он говорит, что воздух из улья полезен для легких. Если дышать этим воздухом, можно почувствовать, как он очищает, лечит, наполняет.

Тудор говорит, что от пчелы все полезно. Мед, воск, прополис, пыльца, подмор — даже мертвая пчела может стать лекарством, если ее настаивают на спирту для растираний при ревматизме и болях в костях.

Это не аптечная реклама. Это деревенская медицина, старая, практическая, передаваемая через опыт: что помогло, что не помогло, что у кого было, чем лечили, как учили предки.

Пчела здесь не только производитель продукта, она источник целого мира веществ, запахов, веры и практик.

Укус

На пасеке рано или поздно пчела вписывает тебя в свой мир. На журналиста в этот день — не смотря на защитный костюм, покусились две пчелы.

Одна залетела под сетку, запуталась в одежде, жужжала где-то рядом с лицом, кружилась у шеи, жужжала в волосах. В этот момент все красивые слова исчезают. Остается животный страх, молниеносная потливость и желание немедленно понять: где она?

Ее удалось стряхнуть — снять вместе со свитером, потому что она забилась в складки ткани. Несколько секунд все смотрели только туда: не на ульи, не на рамки, не на Тудора, а на свитер, в котором продолжала жужжать маленькая экстремистка.

Другая ужалила в безымянный палец на правой руке... Не страшно. Не катастрофа. Но достаточно, чтобы пасека перестала быть только предметом текста и стала опытом.

Палец немного опухает. Я говорю, что все нормально, что аллергии нет, что пчелы меня уже кусали. Но внутри все равно проходит детская дрожь. Потому что пчела маленькая только на фотографии. Когда она внутри твоего костюма — это и другое измерение и другая сила, она огромная.

Тудор и его супруга Татьяна реагируют спокойно. На пасеке укус — часть реальности. Не героизм, не трагедия, не повод остановить работу. Просто напоминание: ты пришла туда, где действуют не только твои правила.

Тудор Лупу и его супруга Татьяна 

Позже я буду смеяться, что нельзя побывать на пасеке и остаться неукушенной. Но в момент укуса смеяться не хотелось.

В этот момент понимаешь, почему пасечник должен быть спокойным. Пчелы чувствуют настроение, они не выносят резкость, запах, пот, страх, лишнее движение. С ними нельзя суетиться. Нельзя махать руками. Нельзя вести себя как хозяин мира.

Здесь хозяин не человек, здесь хозяин — семья.

Татьяна, стол и человеческое тепло

После ульев мы садимся за стол.

У меня еще дрожат руки — от страха, от адреналина, от того, что я только что стояла рядом с открытым ульем и смотрела, как на одной рамке движется целая жизнь. А на столе уже еда, домашнее угощение, разговоры, смех, медовая настойка, баба нягрэ, хлеб, мед.

После работы — гостеприимство хозяев —обед на свежем воздухе.

Татьяна улыбается тепло, широко, по-домашнему. В этой улыбке есть все, чего не видно в техническом разговоре о рамках, матках и варроа: гостеприимство, усталость, забота, привычка принимать людей, привычка жить рядом с трудом. Разговоры на пасеке — это не только про Тудора у улья. Это еще про дом, кухню, семью, ожидание помощников, это разговоры о детях, о здоровье, о том — кому передать дело.

Тудор может говорить о пчелах бесконечно. Татьяна иногда смеется: мол, опять начал, и уже, наверное, утомил гостью. Но на самом деле именно это бесконечное говорение и есть жизнь человека, который слишком долго варится в своем деле, чтобы отделить себя от него.

Я смотрю на него и думаю: это ведь не он держит пасеку. Скорее, пасека держит его: Тудор давно уже не стоит над этим миром. Он внутри него — в воске, в дыме, в звуке, в тревоге, в расчетах, в памяти, в весеннем ожидании цветения.

Мед и святая вода

За столом разговор неожиданно становится почти сакральным. Тудор и Татьяна вспоминают, как раньше мед не ели ложками. Баночку покупали, освящали на праздник в церкви, брали понемногу — с чаем, с молоком, в рот, как лекарство, как благословение. Эта баночка могла стоять до следующего года.

Так же со святой водой. Ее не пили бездумно. Капали в бутылку с обычной водой — и вся вода становилась святой.

В этом воспоминании есть что-то очень точное про прежний мир: ценность не измерялась количеством. Маленького могло хватить на год, если относиться к нему с трепетом.

Сегодня, смеются за столом пасечник Тудор с супругой, меда может быть столько, что в нем можно купаться. Но от количества не всегда становится больше уважения. Иногда, наоборот, изобилие стирает сакральность.

После ульев эта мысль звучит иначе потому, что я уже видела, как мед начинается не в банке. Для меня в этот день мед становится не сладостью. Он становится событием.

Подаренная баночка

Мне на пасеке дарят баночку меда. Ее Татьяна покрыла розовой тканью, перевязала веревочкой и добавила веточку мяты.

Это был не сувенир, не килограмм. Не «продукт», не закупочная цена, не опт, не сертификат.

Это — подарок.

После ульев мед возвращается на стол уже не как товар, а как итог труда, доверия и гостеприимства. И, может быть, именно в этот момент становится понятно, почему Тудор так говорит о пчелах. Потому что мед для него начинается не с банки. Он начинается с семьи, с матки, с расплода, с воды для пчел, с дымаря, с рамки, с весны, с тревоги, с труда без выходного.

А заканчивается — вот так: на белой скатерти, в тени, с мятой сверху, как что-то очень семейное и почти праздничное.

Я уезжаю с пасеки с баночкой меда в руках и с ощущением, что мне подарили не сладость. Мне дали с собой большой кусок этого дня: дорогу за селом, старую конюшню, белый домик, дымарь, гул улья, пчелиную семью на рамке, поилку с выпиленной дорожкой и знания о человеке, который живет среди пчел так давно, что сам, кажется, стал частью их мира.

Что остается после гула

Перед публикацией Фёдор просит показать ему текст.

Он не боится публичности. Он боится ошибки. Боится, что будет написано неправильно, что пчеловоды прочитают и скажут: нет, так не бывает, так не говорят, так не делают.

Это — профессиональная гордость.

В мире, где труд часто обесценен, человеку особенно важно, чтобы хотя бы его знание не исказили.

Я обещаю показать черновик. Обещаю сверить термины, уточнить детали, не писать через голову. Потому что понимаю: я пришла в этот мир чужой. Я увидела его впервые, испугалась, восхитилась, получила хоть лечебное, но — болезненное жало, баночку меда и большой рассказ. Но право объяснять этот мир до конца принадлежит тем, кто живет в нем годами.

Уже на моей кухне есть и такое янтарно-сладкое «пятно» блештенского меда от Тудора  Лупу и всех его семей!

Наталья Тайшина

Фото автора

• Читайте также:
• Жизнь на пенсии — свобода или чувство ненужности: истории трех жителей Бельц
• «Киокушин — это выносливость и характер»: тренер из Флорешт о достижениях и будущем направления в Молдове