«Проклятые вопросы молдаван: язык, история и униря» — что раскалывает Молдову: мнения экспертов

Политические эксперты Виктор Чобану и Алексей Тулбуре в передаче TUK Talks обсуждают ключевые внутренние и внешнеполитические темы для Молдовы: последствия публичных заявлений власти о возможном объединении с Румынией и их влияние на поляризацию общества, соотношение унионистской идеи и европейской интеграции как реального процесса, а также роль «проклятых вопросов» — языка, истории и идентичности — в политической мобилизации. Собеседники говорят о выгоде подобных тем для оппозиции, о необходимости консолидации общества и ответственности власти за публичную риторику. Отдельно эксперты оценивают выход Молдовы из СНГ как этический и политический шаг на фоне войны России против Украины. В фокусе обсуждения также административная реформа 2026 года: европейские принципы местной автономии, возможное перераспределение уровней власти, значение широкого консенсуса и постоянного диалога центра с регионами, включая Гагаузию, а также условия, при которых выборы могут привести к реальным изменениям по всей стране.

«Слово не воробей»: как одно заявление запускает поляризацию общества

Виктор Чобану: «Униря остаётся на уровне умозрительной идеи, а европейская интеграция — это ясный план»

— Президент Майя Санду и ещё несколько представителей власти высказали мнение, что проголосовали бы за объединение с Румынией, если бы проводился такой референдум. Начнём с того, что президент высказала личное мнение — это первое. Второе: её фраза была построена в сослагательном наклонении: «Если бы состоялся референдум...». Далее она достаточно подробно поясняет, что на самом деле большинство населения поддерживает европейскую интеграцию, а поэтому она как президент поддерживает именно евроинтеграционную идею.

Но, как говорится, «слово не воробей», и это высказывание было выпущено в публичное пространство. Я думаю, что премьер Мунтяну и министр иностранных дел Михай Попшой отчасти уже были вынуждены, так сказать, поддержать каким-то образом президента, чтобы она не осталась в одиночестве, и поэтому они высказались в том же русле.

И в обоих случаях это также было подчёркнуто — по крайней мере со стороны Мунтяну, — что это личное мнение. Попшой пошёл дальше: он привёл прецедент 1918 года, когда произошло объединение.

Лично моё мнение: поскольку президент, премьер высказываются, то и мы тоже имеем право на своё мнение. Так вот, я бы предпочёл, чтобы президент страны не высказывалась по столь «проклятым вопросам» молдаван. Так мы с Алексеем называем вопросы про язык, историю, объединение — то, что вызывает ажиотаж и снова приводит к поляризации нашего общества, как произошло и в данном конкретном случае.

Она могла воздержаться. Кстати, об этом однозначно сказал экс-президент Румынии Бэсеску. Он сказал: «Да, я уважаю мнение, которое было высказано Маей Санду, но как президент она могла воздержаться». Я полностью разделяю эту точку зрения. Есть личное мнение — его можно высказывать в различных других форматах, не на публику. А как президент она могла воздержаться, и это было бы правильно.

Теперь о самой унионистской идее. Если смотреть по вопросам общественного мнения, это идея, которая медленно, но достаточно уверенно во всех опросах всё больше и больше набирает сторонников. Сейчас по опросам уже больше трети населения поддерживают эту идею. Но надо понимать, что в опросах люди поддерживают идею гипотетически. Мы видим, что это никак не конвертируется в результат унионистских партий. То есть в парламенте у нас практически нет представителей унионистов — не будем считать Костюка унионистом, поскольку он скорее суверенист по своей фактуре, нежели унионист.

Кроме того, я считаю, что идея европейской интеграции — это та идея, которую поддерживает большинство населения. Это продемонстрировано и на референдуме, и на парламентских выборах: большинство населения проголосовало за европейскую интеграцию. Но в данном случае, в отличие от унионистской идеи, которая остаётся на уровне идеи, наши евроинтеграционные устремления уже оформлены в виде процесса, в виде плана, в виде конкретного продвижения по этому пути.

Поэтому, если сравнивать эти две идеи, понятно, что предпочтение надо отдавать процессу евроинтеграции, несмотря на то, что аргументы унионистов сводятся к тому, что на самом деле объединение с Румынией — это самый короткий путь вхождения и в Европейский Союз, и автоматически ещё и в НАТО. Но у них нет, никогда не было — и я не знаю, будет ли в обозримом будущем — конкретного плана.

И самое главное: не только у них этого нет, но нет такого плана и у Румынии, которая должна принять объединение с Молдовой. У Румынии также никогда не было этого плана. Были отдельные заявления: Бэсеску — первый президент, который открыто высказался в пользу объединения, но до планов так и не дошло. Никто никогда не считал — по аналогии с объединением Германии, например, — во сколько это обойдётся, как долго этот процесс может происходить.

Поэтому всё это остаётся на уровне умозрительной идеи, в то время как европейская интеграция — это ясный план, по которому должна двигаться Молдова.

Подробнее о высказывании президента писали здесь: Санду о возможном объединении с Румынией: «Я бы проголосовала „за“»

Алексей Тулбуре: «Власть должна делать то, что объединяет людей, разделять есть кому»

— Я согласен практически со всем, что говорит Виктор. Два замечания по поводу публичного высказывания каких-то своих интимных убеждений и идей.

Понятно, что каждый человек имеет право на своё личное мнение. Но если ты занимаешь высший пост в государстве или пост, сопоставимый с этим, то, высказывая свои личные идеи и убеждения, ты вбрасываешь зерно сомнения в души граждан страны. И после этого они никогда не будут уверены, что именно ты делаешь искренне: ты стремишься модернизировать, улучшать ситуацию в стране или, наоборот, говоришь, что улучшаешь ситуацию, а на самом деле стремишься к тому, чтобы в стране было как можно больше проблем, чтобы объединение стало более естественным процессом.

Я не говорю, что это в отношении наших руководителей так, но так мыслит большинство: если человек мечтает объединиться и говорит об этом открыто, значит, он неискренне проводит реформы. Тем более на фоне того, что у нас происходит в стране, эти вопросы ещё более остро встают. Нет юстиции, нет экономики, нет инфраструктуры — вообще ничего нет — и при этом мечтать о том, что в случае какого-то референдума можно объединиться с Румынией.

Всегда надо думать, что ты говоришь, потому что это твои убеждения, а есть убеждения других людей — это один момент.

Второй момент: процесс европейской интеграции или трансформации касается страны. Мы всегда говорим о стране, но мы должны говорить и о людях. То есть это должно изменить нас, молдаван, всех граждан Республики Молдова: превратить нас в активных, по-настоящему граждан своей страны, способных защищаться от авторитарных устремлений правительства, способных проявлять сострадание и солидарность с другими, объединяться в какие-то горизонтальные союзы для того, чтобы что-то делать — или против чего-то, или за что-то, — способных управлять своей собственной жизнью, добиваться успехов в образовании, в медицине, в строительстве и так далее. Ведь об этом речь.

Давайте, допустим, мы объединились. Что-то с нами случилось? Нет. Мы как были такими неумёхами и людьми, которые постоянно искали какой-то политический центр вне страны, который бы нас направлял или нами управлял, так такими и останемся. То есть мы исчезнем как отдельный народ, как отдельная нация, но это не улучшит наше качество как людей. Мы станем, извините, что я про людей так говорю, не очень качественной частью большого румынского населения, румынской нации. Это вообще кажется не очень логичным.

А европейская интеграция даёт нам возможность самим измениться — мы можем добавить свой цвет в палитру человечества. Да, нам как отдельной нации есть чем похвалиться, есть что предоставить миру и в плане культуры, экономики, традиций, обычаев и так далее.

Не говоря уже о том, что год назад у нас был референдум: он был про европейскую интеграцию или про объединение? Все однозначно высказались. Это прямое указание всем — и гражданам, и политическому классу — что надо делать.

К власти эта партия и этот президент пришли под лозунгами и идеями европейской интеграции, а не объединения. Если бы они шли с идеей объединения, их бы не было ни в парламенте, ни во главе государства. Те, кто придут под этими лозунгами и станут властью в Молдове, имеют моральное право этой проблемой заниматься. А ты пришёл под другими лозунгами — значит, это прямой уход от предыдущих твоих заявлений.

Что в итоге? Санду просто что-то там заявила, но видите, сколько всего вокруг этого можно раздуть. А раздулось потому, что это действительно болезненная тема. На эти темы желательно людям во власти не высказываться — это «проклятый вопрос молдаван», который нас разделяет.

Власть должна делать то, что объединяет людей, а не разделяет, потому что разделять есть кому. Если ещё и руководители будут этим заниматься, то, конечно, наши шансы на выживание уменьшаются. Мы сами тут раздербаним в клочья страну до того, как придут русские и с нами разберутся. Вот в чём проблема.

О «проклятых вопросах»: почему заявления наверху снова делят страну

Алексей Тулбуре: «Мы избавились от идеологизированной советской истории, а заменили её идеологизированной прорумынской историей»

— Почему эти вопросы так легко нас разъединяют? Есть много факторов, я назову два момента.

Во-первых, нет государственной политики — исторической политики. Есть такое понятие, как историческая политика: это позиция государства по тому, что происходило в прошлом, как государство или правительство интерпретирует какие-то вещи. Умные правительства вырабатывают такие политики. И если ты ставишь целью консолидацию общества, значит, ты формируешь научные группы, советы из учёных, историков, которые этими вопросами занимаются, а страна движется вперёд: мы выталкиваем это на периферию, чтобы это нам не мешало сегодня жить и строить план на будущее. Так вот, первое — нет вменяемой политики.

И второе: у нас нет элементов европейской политической культуры. Что такое европейская политическая культура? Это способность говорить друг с другом и находить решение на основе компромиссов.

Мы же как решаем, как спорим? До победного. Кто-то должен пасть — и желательно не смертью храбрых, а позорно: оппортунистом, манкуртом, а кто-то должен победить. В функционирующих демократиях всё работает иначе. Неважно, сколько оппонентов, какова их политическая сила и потенциал и так далее: ты с этими оппонентами говоришь до момента, пока находится какое-то решение, которое все как бы разделяют. Оно может быть двойственным, оно может быть не очень хорошим с какой-либо точки зрения, но оно разделяется всеми — это общее решение.

У нас этой культуры напрочь нет. У нас неважно, какое большинство формируется — пророссийское, проевропейское, демократическое или квазидемократическое: любое большинство считает своим долгом подавлять позиции меньшинства. И пока это будет, у нас будут вопросы, по которым мы не то что не можем — мы даже не пытаемся договориться. Да и не надо по ним договариваться. По вопросам языка, по вопросам идентичности, по вопросам прошлого, по вопросам унири мы никогда не договоримся. Поэтому надо найти какой-то модуль, какой-то образ совместного существования, который приемлем и тем и другим, без того, чтобы окончательно поставить точки во всех этих вопросах. Потом со временем, если мы привыкнем вместе работать, вместе обсуждать проблемы, эти «проклятые вопросы молдаван» рассосутся сами по себе.

Когда ты через юридические неправомерные процедуры меняешь название языка в Конституции, ты не решаешь проблему, а закладываешь бомбу замедленного действия. Хотя я считаю, что надо с этим языком закрыть проблему — пусть он назывался бы румынским. Но прежде ты должен это обсудить в обществе, убедить общество, что это хорошо, что пусть так уже будет, а в другом, в чём-то, мы по-другому будем решать.

Но у нас нет современной политической культуры и нет внятной политики государства по этим вопросам.

А вот эти наши чувствительные споры — «освобождение» или «аннексия», «оккупация» и так далее — с точки зрения науки споры бессмысленные. Наука не оперирует такими терминами: «освобождение» или «оккупация», она не даёт оценочных характеристик этим процессам. С точки зрения румынской историографии в 1940 году это была аннексия или оккупация. С точки зрения советской историографии — было освобождение.

А с точки зрения молдавской историографии? Она вообще есть? С точки зрения молдавской историографии это было бы две оккупации. А с точки зрения науки, которая вообще не оперирует этими терминами, пришли какие-то войска, и кто-то называет это так, а кто-то называет это иначе. Местное население страдало и в одном, и в другом случае. Вот это ты в школе расскажешь ребёнку и предлагаешь ему самому подумать и решить, что это было.

У нас отвратительные школьные программы по истории, отвратительные учебники, которые оперируют пропагандистскими клише — и в одну, и в другую сторону. Ребёнок теряет ориентацию во всём этом. Он не знает, как это трактовать. Поэтому у нас возникают ситуации, когда готовы до крови драться за какое-то слово, которое не имеет никакого значения.

Поэтому мы должны в школах что-то менять, потому что мы воспроизводим этот идиотизм из поколения в поколение — идиотизм в отношении своего прошлого, в отношении своего настоящего и будущего.

Европейская интеграция давала нам шанс и даёт нам шанс, я так понимаю, всё-таки укрепить национальное единство, укрепить веру в то, что мы всё-таки отдельная, самостоятельная, независимая, суверенная страна, и создать предпосылки для того, чтобы с точки зрения независимой страны мы, может быть, наконец-то написали и учебники истории. С точки зрения науки написали учебники истории — не идеологизированные.

Мы избавились от идеологизированной советской истории, а заменили её идеологизированной прорумынской историей. Понимаете, что мы сделали? Мы же не к этому стремились — чтобы одну идеологическую интерпретацию заменить другой, — а к тому, чтобы давать детям возможность самим анализировать прошлое, давать им разные перспективы, приводить факты, чтобы знания в конце концов трансформировались у детей в какие-то убеждения — демократические, проевропейские. У нас этого нет.

У нас всё начинается со школ, а потом заканчивается поведением политического класса, который абсолютно не заинтересован в том, чтобы объединять, а разделяет, потому что самый лёгкий способ мобилизации электората — через фобии. Через фобии «идут румыны» — наши встали, «идут русские» — с другой стороны встали. Вот и всё.

Виктор Чобану: «Раскол, который показывает нам социология, является свойством нашего общества»

Однозначно правящей партии это невыгодно, потому что это снова разжигает противостояние. Однозначно выгодно это пророссийской оппозиции, которая тут же подхватывает эти лозунги и радостно бежит докладывать своим избирателям: вот видите, мы же говорили, вот вам и подтверждение, мы были правы, так оно и есть. И это противостояние продолжается и растягивается во времени.

Я не за то, чтобы что-либо замалчивать. Вот у нас, к примеру, есть разные интерпретации истории. Не будем ходить далеко: если к фигуре Штефана чел Маре все относятся однозначно положительно, то тот самый 1918 год, о котором вспоминают, или тот же 1940 год — это было освобождение или всё-таки оккупация? Эти моменты интерпретируются по-разному.

Опять же я к социологии обращусь: у нас общество приблизительно разделено пополам. Некоторые всё-таки склонны считать, что мы ориентированы на восток. И даже отношение к войне не изменило эту ситуацию. Я как раз тот человек, который наивно думал, что война в Украине всё-таки позволит некоторым пересмотреть свои установки. Но, оказывается, эти паттерны настолько глубоко уже в сознании закреплены, что даже война не меняет этого отношения. Да, война — это плохо, но как отвечают те, кто поддерживает восточный вектор: «Виноват не Путин и Российская Федерация, виноваты НАТО, Байден, империализм, Соединённые Штаты, Европа и все кто угодно, только не Россия».

И вот этот раскол, который показывает нам социология, является свойством нашего общества. Поэтому политики должны заниматься объединением. Вместо этого политики поступают наоборот. И даже не только тогда, когда дело касается выборных кампаний и они идут по пути наименьшего сопротивления. Я лично это называю «метить территорию»: вот это свои, вот это чужие; если не мы — придут румыны, если не мы — придут русские. Это очень чётко разделяет электорат и позволяет идентифицировать «своего» и «чужого». Но они даже в период между кампаниями тем же самым занимаются.

Как в этих условиях объединить общество? Общество ориентируется на вот этих «своих» — тех, кто их представляет, в том числе в парламенте и выше.

Пример, который стал хрестоматийным: европейская интеграция пользовалась наибольшим доверием во времена правления Владимира Николаевича Воронина, когда эта цифра перешагивала за 70%. Почему? Потому что Воронин пошёл к своим избирателям и сказал, что мы начинаем поддерживать европейскую интеграцию. Даже фраза его стала расхожей, цитирую Воронина: «Если бы тогда сказал, что нам надо вступить в НАТО, то мы бы все сразу строем вступили и в НАТО». Вот это как раз о роли политиков и их влиянии на граждан Республики Молдова.

Сейчас мы, к сожалению, констатируем, что одни говорят: «Давайте объединяться с Румынией». Другие говорят: «Давайте восстановим стратегические отношения со страной-агрессором, со страной-террористом — Российской Федерацией». И во всей этой каше, которая создаётся в информационном пространстве, понятно, что неискушённому человеку сложно ориентироваться, он не может как-то встроиться в конструктивный тренд построения общего государства.

Я считаю, что пора уже определённую черту подвести. Это не значит, что не должно быть дискуссий на исторические темы. Они постоянно должны быть.

Раздутый на ровном месте скандал на «Евровидении» и волна хейта

Виктор Чобану: «Есть некий суржик, на котором говорит большинство молдаван»

— История, которая приключилась на «Евровидении», когда румынская певица Паула Селинг в прямом эфире сказала фразу «Молодец, Молдова!» на русском языке, яйца выеденного не стоит.

Уверен, что, если бы мы как-то провели эксперимент и проверили, как у нас говорят на румынском языке, мы бы констатировали у 100% молдаван, что там было бы не только «молодец» — там была бы ещё сотня русских выражений, крепких, сленговых. Есть некий суржик, на котором, на мой взгляд, говорит большинство молдаван. Это вообще не показатель. Я думаю, на это не стоило обращать внимания, а просто нормально к этому отнестись: ну, сказал человек и сказал.

Я не вижу в этом проблемы — это местечковость, раздутый на ровном месте скандал, который не должен был иметь места. И опять сразу воспламенились борцы за чистоту, пуризм.

Вот замечательный пример: посмотрите на ситуацию с нацменьшинствами в соседней Румынии. Они прекрасно защищены. Есть русские липоване — старообрядцы, которые ещё с давних времён переселились туда по религиозным мотивам. Есть венгерское меньшинство, есть разные другие. Они прекрасно говорят на русском, но при этом все знают румынский, и их права защищены. Всё это — в соседней Румынии. Зачем что-то выдумывать?

Алексей Тулбуре: «100% молдаван вне зависимости от этнического происхождения используют русизмы»

— А что такого она сказала? Слово «молодец» есть и в румынском словаре. Я ещё могу понять Украину, когда там идёт культура отмены всего русского — и памятники, и слова, и так далее. Хотя у них круглосуточно работает канал вещания FREEДOM на русском, и не только он, и ничего не происходит. Но там ещё могу понять.

А у нас-то чего? Сто процентов молдаван, вне зависимости от этнического происхождения, используют русизмы, используют сленговые слова. Это происходит и в Румынии. В румынском языке есть сленговые слова. Такое отношение — это ханжество.

Даже в выступлениях участников этого конкурса «Евровидение» наверняка в каких-то композициях тоже были какие-то слова. А текст нашей песни, которая выиграла, — там куча всего. Почему наши борцы за чистоту языка, который они знают тоже очень приблизительно, наши пуристы, так называемые, почему они там не возмутились?

Пришёл человек, судил этот конкурс с симпатией, с открытой душой. Она — талантливый, глубокий человек, похвалила нас, и в ответ поднялась волна хейта.

Никого не хочу оскорблять, но такая реакция бывает у людей, с моей точки зрения, очень закомплексованных, ханжеских и лицемерных. Потому что мне стыдно за свою собственную страну из-за того, что они сделали. Нас теперь будут воспринимать через призму этого действа, которое было направлено против замечательной певицы Паулы. Это идиотизм.

СНГ как механизм влияния: формальное членство уже неприемлемо

Алексей Тулбуре: «СНГ было создано для того, чтобы сохранять влияние России на территории, которые стали независимыми государствами»

— Я полностью поддерживаю действия нашего правительства по выходу из СНГ — организации, в которой мы практически не работаем уже много лет. Тридцать лет прошло с того момента, как был подписан устав, а практической пользы мы так и не получили от того, что находились в рамках этого Содружества Независимых Государств. Самые насущные вещи — это безвизовое передвижение и режим свободной торговли, но они закреплены в двусторонних соглашениях со странами бывшего СССР.

В остальном СНГ — и это не скрывала Москва, это не скрывают идеологи имперской сущности России — создавалось для того, чтобы сохранять влияние России на территориях, которые стали независимыми государствами. Да и в России люди совершенно открыто пишут, что мы не можем трактовать эти государства так, как трактуются независимые суверенные государства в других регионах планеты. Потому что для них это условная суверенность, условная независимость: эти страны должны оставаться в СНГ и в орбите влияния Москвы. СНГ как раз и было таким механизмом.

Мы помним, как запрещался наш импорт в России, как нас шантажировала Москва энергетически и так далее. Ситуация усугубилась после начала полномасштабной войны в 2022 году.

Приемлемо ли для Молдовы оставаться в этой организации — очень специфической, потому что это не ОБСЕ, не ООН, — организации, которая была создана якобы для цивилизованного развода после развала СССР, чтобы не было войн, чтобы можно было договариваться? Приемлемо ли нам оставаться в одной и той же организации со страной-агрессором, которая разрушает Украину? Этично ли это? Я думаю, что нет, потому что мы получили статус страны-кандидата, мы стремимся в Европейский Союз, а там другие принципы и ценности. Права человека, международное право — это всё, что растоптала Россия. Мы не можем находиться в одной и той же организации. Поэтому была поставлена жирная точка в том, что и так было очевидно: нам не место в этой организации, нам там делать нечего. Уже даже формальное членство неприемлемо, поскольку мы движемся в другую сторону.

Будем надеяться, что это добавит веса нашим усилиям по окончательному уходу из-под влияния России. Потому что выйти из СНГ — это одно, но в любом случае мы находимся в состоянии гибридной войны с Российской Федерацией. Атаки продолжаются, попытки дестабилизации, финансирование всяких подрывных политических проектов, пропаганда — всё это есть. Поэтому выход из СНГ — это самое малое, что мы сейчас можем сделать для того, чтобы укрепить свою самостоятельность и свободу.

Мы можем ездить без виз, если Россия сама не денонсирует двустороннее соглашение. Мы денонсировали безвизовое соглашение раньше, чуть-чуть до выхода из СНГ, и у нас появился визовый режим с Таджикистаном и Киргизией, если не ошибаюсь. Но я думаю, что это урегулируется на двусторонней основе. С остальными, пожалуйста, свободное передвижение людей и товаров остаётся. Другое дело, что мы сейчас не продаём ничего в России, потому что ситуация специфическая. Поэтому людям важно сказать: никаких практических последствий это иметь не будет, ухудшения ситуации это не спровоцирует.

Действия молдавского правительства не ухудшают положение молдаван в России. На территории России ухудшить или улучшить положение молдаван может только правительство Российской Федерации. Мы-то при чём? Наши люди, которые работают на территории Российской Федерации, вполне лояльны там, находясь на территории этого государства. Только политика и действия российского правительства могут улучшить или ухудшить их положение, не Кишинёв.

Админреформа-2026: поздний старт и ставка на общий концепт

Виктор Чобану: «Административно-территориальную реформу надо принять на основе широкого консенсуса»

— Административная реформа становится ключевой в 2026 году. Мы приходим к этой реформе с огромным опозданием. То, что господин Бузу наконец объявил во всеуслышание, что мы приступаем к публичным консультациям, причём он подчеркнул — к широким, где перечислил и примаров, и неправительственные организации, экспертов, представителей разных уровней власти, — уже говорит о том, что процесс наконец-то с мёртвой точки сдвинулся.

У нас до сих пор были сомнения, потому что мы помним заявление спикера Гросу о том, что обязательно будет проводиться административная реформа. Потом последовал период такого подозрительного молчания, и мы уже начали сомневаться и думать о том, что в очередной раз где-то «замылят» эту реформу, а потом скажут: «Ну, у нас вот через год выборы, поэтому опять некогда, и всё». Но нет — процесс пошёл: широкие консультации.

Я надеюсь, что будут сформированы рабочие группы. Дело в том, что действительно надо прийти к некоему общему концепту: как это провести, какие должны быть регионы, сколько, какой величины, какие полномочия центр передаёт в регионы и так далее. И самое главное — всё это надо принять на основе широкого консенсуса.

Мы не будем ходить за примерами в другие страны, хотя председатель Конгресса местных властей приводил даже такие примеры, когда территориально-административная реформа проводилась как бы несколько силовым способом, и через какое-то время всё возвращалось в исходное состояние. У нас есть своя реформа, которая была проведена в 1998 году, и в 2003 году другая власть пришла на смену предыдущей и отменила эту реформу. Вот у нас уже двадцать с чем-то лет потерянного времени в этой сфере.

Чтобы не повторять таких вещей, надо прийти к очень широкому консенсусу. Не стопроцентному — такого просто не бывает в природе — но как можно более широкому, чтобы политические силы также поддержали проведение этой реформы. Чтобы не случилось действительно так, что вот сейчас выборы прошли, потом придут следующие, кто-то другой, и будет отменять всё, что мы делали. Потому что на самом деле это одна из самых больших, сложных, громоздких реформ, когда вся эта пирамида власти начинает перемещаться.

Потом есть некий тестовый период, когда это всё начинает работать. Мы видим, как справляются на местах уже вновь образованные какие-то территориальные единицы: как они управляют финансами, как они справляются с управлением. И в конце концов это всё — с определёнными корректировками — должно заработать. Вот в этом смысл.

Поэтому я приветствую то, что процесс, что называется, пошёл, и будем ожидать по итогам публичных обсуждений появления некоего концепта, некой дорожной карты, после чего мы сможем уже анализировать это более детально.

Алексей Тулбуре: «Должен появиться промежуточный уровень власти между коммунами и правительством»

— Помните, мы часто говорили о том, что нам даже деньги — два миллиарда — выделил Евросоюз, чтобы мы экономику подняли, потому что мы не соответствуем европейскому уровню экономического развития? У нас 14% среднеевропейского уровня ВВП. Так вот, в том, что касается территориально-административного устройства, страна тоже не выглядит как европейская страна.

В европейских странах работают несколько фундаментальных принципов — это принцип местной автономии, местной демократии, местного самофинансирования. Потому что решать проблемы граждан должна не только столица — это политический перекос. Проблемы граждан должны решать все уровни власти: и центральная власть, и местная. А у нас местная власть практически, за редкими исключениями — извините за тавтологию, — исключена из этого процесса.

Лучший вариант — это когда самостоятельность имеет экономический смысл, то есть люди могут самофинансироваться. То есть если мы убираем второй уровень — районы убираем, — то что-то вместо них, наверное, должно появиться: какие-то регионы. Я не знаю, к чему мы в конце концов придём, но, наверное, должен появиться промежуточный уровень власти между коммунами и правительством. Он должен быть для того, чтобы не перегружать правительство. И оптимальный вариант реформы — это когда получившая самостоятельность и автономию местная власть имеет необходимую компетенцию и необходимые экономические рычаги для того, чтобы решать проблемы населения на местах.

Я не думаю, что настроения могут меняться как-то очень быстро. Социология как раз тому подтверждение — я уже приводил пример войны в Украине. На самом деле процесс изменения менталитета очень плавный. Поэтому, скорее всего, тренд на некую оппозиционность или даже, местами, противостояние центральной власти наверняка сохранится.

Если говорить насчёт выборов в Народное собрание, то вот вчера мы анонсировали, что они состоятся, объявлен приём документов. Сегодня уже выяснили, что, оказывается, не состоятся в марте. Ну, это не суть важно. Не в марте, так в апреле — каким-то образом эта ситуация всё-таки разрешится легальным путём, с созданием этого избирательного совета в Гагаузии.

На выборах примаров всегда всё-таки более активно голосуют за персону, а не столько за то, насколько она аффилирована политически. Поэтому да, юг остаётся таким сложным клубком проблем для центра, но мы видели, что определённые сдвиги происходят и в этом. И президент заявляла, что надо повернуться лицом к Гагаузии, и премьер уже совершил рабочий визит. Я надеюсь, что на этом всё не закончится, что это не будут просто проставленные галочки, и дальше опять не забудут до следующих выборов. Потому что если так и произойдёт, то ситуация, в общем-то, меняться не будет.

Я думаю, что это как раз открытие, скажем, нового сезона, и после этого надо просто этот диалог постоянно, на разных уровнях, проводить. Да, со всеми сложностями, со всеми неприятными вопросами. Может быть, кому-то из Кишинёва неприятно слышать то, что говорят на местах. Но без диалога ничего, в общем-то, измениться не может, и вот это противостояние будет сохраняться.

От конфликта к консенсусу: при каких условиях регионы меняют выбор

Виктор Чобану: «Центральная власть должна постоянно вести диалог на местах»

— Я не думаю, что настроения могут меняться как-то очень быстро. Социология как раз тому подтверждение — я уже приводил пример войны в Украине. На самом деле процесс изменения менталитета очень плавный. Поэтому, скорее всего, тренд на некую оппозиционность или даже, местами, противостояние центральной власти наверняка сохранится.

Если говорить насчёт выборов в Народное собрание, то вот вчера мы анонсировали, что они состоятся, объявлен приём документов. Сегодня уже выяснили, что, оказывается, не состоятся в марте. Ну, это не суть важно. Не в марте, так в апреле — каким-то образом эта ситуация всё-таки разрешится легальным путём, с созданием этого избирательного совета в Гагаузии.

На выборах примаров всегда всё-таки более активно голосуют за персону, а не столько за то, насколько она аффилирована политически. Поэтому да, юг остаётся таким сложным клубком проблем для центра, но мы видели, что определённые сдвиги происходят и в этом. И президент заявляла, что надо повернуться лицом к Гагаузии, и премьер уже совершил рабочий визит. Я надеюсь, что на этом всё не закончится, что это не будут просто проставленные галочки, и дальше опять не забудут до следующих выборов, потому что если так и произойдёт, то ситуация, в общем-то, меняться не будет.

Я думаю, что это как раз открытие, скажем, нового сезона, и после этого надо просто этот диалог постоянно, на разных уровнях, проводить. Да, со всеми сложностями, со всеми неприятными вопросами. Может быть, кому-то из Кишинёва неприятно слышать то, что говорят на местах. Но без диалога ничего, в общем-то, измениться не может, и вот это противостояние будет сохраняться.

Алексей Тулбуре: «Вопрос, будут ли изменения через выборы?»

— На этих выборах изменений не будет. Вопрос в другом: будут ли изменения через выборы вообще? Это уже зависит от того, как Кишинёв будет строить свои отношения.

Если руководитель государства будет публично высказывать свои личные мнения, то эти отношения не будут строиться хорошо — наоборот, это будет подпитывать совершенно другие настроения. А если мы будем вести работу по консолидации общества, то через выборы сможем увидеть изменения и в Гагаузии, и в Тараклии, и в Оргееве — и вообще по всей стране.

Олеся Белая

Читайте также:

• «Право силы» вместо правил — что меняется в мире и для Молдовы: мнения экспертов
• Война рядом и реформы дома — что определит будущее Молдовы в 2026 году: мнения экспертов